— Вообще не представляю, кто он такой, — широким жестом поднимая кубок и благодушно улыбаясь, Элио промычал одним уголком рта — так, чтобы расслышала только Роксана. Жена стояла рядом, мягко придерживая его за локоть — то ли для приличия, то ли чтобы удержать от опрометчивых поступков. Он уже успел совершить парочку: заговорил первым с каким-то знатным старикашкой, который вдруг взялся ему подмигивать. Сначала одним глазом, а потом и вовсе двумя! Элио осведомился, не может ли чем помочь, — верх учтивости, на его вкус. Но оказалось, негоже первым открывать рот в адрес почтенного господина, пока он сам к тебе не соизволил обратиться. Кстати, никому от этого не стало хуже. От удивления у старикашки даже нервный тик прошёл, так что мог бы и сказать спасибо.

В другой раз Элио слишком крепко пожал кому-то руку, в третий — с натянутой ухмылкой выслушивал фальшивые восторги. Надо же, сын старого графа — и такой молодой! Надо же, привёз из Светолесья жену-чужестранку! А правда ли, что несколько лет ему довелось служить на море?

— Торговлей промышляли, кажется?

— Почти, — пальцы Роксаны предупреждающе впились в локоть, и Элио, скрепя сердце, поспешил откланяться. — Прошу нас извинить.

Духота, неумолчный гомон, пёстрая толпа гостей, разряженных в пух и прах, его не пугали. Хуже всего были лица — холёные, сытые, искривлённые дурацкими улыбками, которые словно приклеились к губам. На мессе в храме было ещё ничего: все молчали, потупив глаза, и изображали из себя смиренных прихожан. За последний месяц он на таких вдоволь нагляделся, пока знакомил Роксану с Велиром и его дотошными служителями. В жизни бы не подумал, что в церкви будет чувствовать себя почти привычно, — как и Роксана, должно быть, не думала, что судьба забросит её в Гронд, на свадьбу арионского принца.

Какая же она смелая, его жёнушка. Среди гостей она, иноземная красавица, была куда расслабленнее и спокойнее своего мужа. Элио не удержался и украдкой покосился на Роксану, пока она беседовала с дородной дамой на своём безупречном арионском. Едва заметный акцент делал её речь лишь интереснее, и от желающих пообщаться с чужестранкой просто отбою не было. Кажется, Рокси ничуть не тяготила обязанность рассыпа́ть пустые комплименты и улыбки, — даже с учётом того, что приходилось часто отлучаться к маленькому Гаэтано.

Вот и бери с неё пример.

— Взялся за гуж — не говори что не дюж, — ехидно проскрипело кольцо, когда Элио поднёс к губам уже какой по счёту кубок? третий? и глотнул сладкой золотистой медовухи. Он раздражённо тряхнул рукой, заставляя жемчужину умолкнуть. Всё так и есть, но это ещё не повод распускать язык. Много лет Элио провёл в грёзах о собственном возвышении; о том, как станет законным наследником графа и наконец-то возьмёт от этой жизни всё, что причитается. Ему нравилась та часть, где все почтительно склоняли головы и с ног сбивались, чтобы ему угодить. А вот торжества и разговоры он бы предпочёл из прежней жизни. Среди лихих людей могут вскрыть глотку, если не понравятся слова, что из неё вышли, — зато можно не тревожиться, что слишком сильно пожал изнеженную ручку здоровенного детины в кружевах.

— Если принцу не понравится наше вино, я его обратно увезу, — сообщил Элио, рискуя нарваться на укоризненный взгляд Роксаны. Он провожал её к выходу из шумной залы, когда вновь настало время кормить сына. — Амфоры, так и быть, оставим. Перельём в бочонок, — на длинном столе, куда гости возлагали свои подарки венценосной паре, пришлось оставить дюжину расписных амфор с морским орнаментом и гербом графа, наполненных крепким южным вином; изящную модель каравеллы с золотыми мачтами и парусами из гигантских перламутровых раковин, и ларец с драгоценными парными фибулами из серебра и жемчуга: одна для принца, вторая для его супруги. Элио до сих пор ещё поглядывал в сторону подарков, не в силах примириться с расставанием. Уж фибулы можно было оставить себе. Там и без них столько добра, что стол ломится. Сдались принцу эти безделушки…

Отредактировано Helius Oak (2026-09-04 11:53:04)

Подпись автора

и венки им сплетали русалки
из фиалок и лилий морских

и, смеясь, надевали фиалки на склонённые головы их

Алвиан Дий вступил в пределы Гронда с супругой и небольшим сопровождением. При параде и в хорошем настроении. Его слуга Маркус  уверенно вышагивая рядом, довольно улыбаясь всем и вся, потому что лучше всего умел налаживать связи, обладал невероятной харизмой и проворным нравом. Он не умел драться, но прекрасно убалтывал всех вокруг. Умел найти нужные слова для любого — будь то суровый стражник у ворот или надменный церемониймейстер. Первым перекинулся парой фраз с распорядителем праздника, первым отыскал конюха, устроил лошадей своих господ, первым выяснил куда следует отнести дары.. пока его господин со всеми здоровался и проводил необходимый променад по убранству праздника.

— Тут у них всё по плану, — тихо произнёс Маркус, чуть наклонившись к Алвиану, когда наконец все решил и уже подобрался к господину где-то в гуще общения. — Только план таков, что не разберёшься. Очень много народу.  Не тревожьтесь, я всё улажу.

Алвиан ответил коротким кивком. В этом жесте прослеживалась признательность.

Стол, предназначенный для подношений подарков, уже ломился от изобилия: резные ларцы, расписные амфоры, драгоценные шкатулки, изысканные ткани и парадное оружие теснились друг к другу, споря за внимание. Алвиан принес и свои дары.

Легла из его рук тонкая ткань глубокого сапфирового оттенка — шёлк, привезённый из Тайхо, мягкий, как дыхание ветра, и прочный, как паутина для паука. Дар невесте — знак уважения к её будущему положению.  Уважение к её тихой силе, что таится в женском достоинстве.

Рядом положил ларец из тёмного дерева с инкрустацией из серебра. В нём хранился тщательно подобранный набор сборов и редких лекарств — плоды знаний, собранных в разных уголках Ариона. Здесь были настои против усталости, перхоти, порошки, сдерживающие боли в спине, убирающие мигрень, насморк, простуду, вытяжки, укрепляющие тело, и составы, призванные оберегать от хворей, что подстерегают в походах и на пирах.. еще спасали от неудачей в постеле и подозрительных заболеваний переданных не тем путем. Некоторые настои возвращали бодрость даже полутрупу на короткий срок, крепкий сон и силу, необходимую воину и правителю. Такое полагалось жениху.

Когда Алвиан отправился выразить почтение очередным гостям, Маркус тихо подошел и ловко переставил все дары так как ему было надо, чтобы они не затерялись среди остального добра и видны были лучше.

— Так достойно, — тихо сообщил сам себе слуга, потирая руки.

Гости прибывали непрерывным потоком: кто‑то смеялся слишком громко, кто‑то кивал с преувеличенной важностью, кто‑то скользил взглядом по соседям, оценивая положение и богатство. Алвиан не искал бесед намеренно, но на вопросы отвечал ровно с интересом, задавал свои. Обсуждал дела житейские и фронтовые. Получал поздравления о последних заслугах и пожелания не погибнуть потом. В общей сути сохранял дистанцию, не переходил в отчуждение. Посматривал со стороны за своей супругой, которая отвлеклась на стайку знатных дам.

Отредактировано Alvian Diy (2026-09-08 13:45:51)

Подпись автора

     
Песнь войны

Пути назад не было — тот, кто стал обсидиановым клинком, оставался им до самой своей смерти, которая могла случиться слишком скоро, если инструмент внезапно ломался и обнаруживал в себе личность и свободную волю.

Искандер. Моргул. Эльсид.

Сломанный инструмент или сломленный человек?

“Мы не забываем совершённых ошибок”, — услышал осколок из-за перегородки. Тот, кто сидел за ней, мог бы не размениваться на красивые слова, а говорить прямо. К чему всё это кружево показного благочестия? Можно подумать, что им обоим неизвестно, как быстро и безжалостно избавляются даже от самых ценных инструментов, как только те приходят в негодность.

Я должен быть благодарен, что мне сохранили жизнь после ошибки с Иоанном.

Ты ничего им не должен. Они похитили тебя ребёнком. Они пытали тебя.

Только мой наставник. И теперь они — это я.

Ты — это только ты.

— Я был создан для служения Империи, — отозвался Моргул. В голосе его не прозвучало ни единой эмоции — как и подобало инструменту, которые выполняет приказы, не тратя ресурс на мысли и чувства. — Вы вольны дополнительно снарядить меня чем угодно, что сочтёте полезным для выполнения грядущего дела. Всё же сейчас вам о нём известно больше, чем мне.

В полутьме исповедальной повисла секундная тишина. Пыль тихонько кружилась в косых полосах света, пробивавшегося в щели. Последние дни Моргул крутился в Гронде под видом художника и даже нарисовал с три дюжины быстрых портретов углём. В глазах Гронда он был тем, кто жаждет не только увидеть принца и принцессу, но и первым написать их совместный портрет.

— Что мне предстоит сделать?

[dice=1:20]

Отредактировано Elsid Casilla (2026-09-11 23:59:25)

УБЕЙ ЕГО!

Ему показалось, что он оглох. Ослеп. Что тело его онемело, как и душа, покрытая шрамами так густо, что состояла теперь лишь из них — уродливых, грубых, не чувствующих боли. Шорох ткани возвестил о том, что наводчик покинул свою часть исповедальной каморки, выстроенной из сухого безжизненного дерева. Когда-то оно было живым деревом. Или деревьями. Они цвели, шумели листвой, в их ветвях гнездились птицы, дикие кошки точили когти о кору, а в корнях змеи находили пристанище.

НАЙДИ ЕГО И УБЕЙ!

Он продолжал сидеть там, где приказ и застал его. Не двигаясь. Даже не дыша. Мир вокруг затих, замер, осталась лишь страшная тяжесть в груди и биение сердца — с каждым ударом оно сокращалось быстрее, гневливее, сильнее.

ДОГОНИ ЕГО И УБЕЙ! ВСПОРИ ГЛОТКУ, ОТРАВИ, РАЗМОТАЙ КИШКИ ОТ АЛТАРЯ И ДО ВЕЛИРА!

Эльсид тихо вдохнул воздух и поднялся. Он уже знал, как поступит.

***

Дворец жил своей жизнью: пировал, танцевал, полнился смехом и поздравлениями. Моргул и раньше чувствовал себя чужим на празднике жизни, но это не тяготило его. Это было его преимуществом. Чем-то неотделимым от него настолько, что составляло саму его сущность.

Сейчас же всё ощущалось… иначе.

Ни Лео Фонтейну, ни Матильде осколок не проронил ни слова, лишь кивнул в знак приветствия — и в знак согласия поговорить. Разве был у него выбор?

Разве когда-нибудь, хоть раз в этой проклятой всеми богами жизни — был у него выбор?

Мысли роились в голове. Лицо не выражало ни единой эмоции, даже в глазах там, где ещё недавно искрилась жизнь, вновь была мертвенная пустота человека, который не жалеет, не боится, не думает, не плачет.

Но который помнит о Шрикос. Мог бы он рассказать ей об этом приказе? Она такой же обсидиановый клинок, как и он. Разве могли бы у него быть от неё тайны? Она единственная, кто понимает его, по-настоящему понимает, как никогда не поймёт ни Леон, ни Риан с Анваром, ни Матильда. Только Шрикос знает его настоящего — и принимает целиком и полностью, всеобъемлюще, безоговорочно, без условий и без сомнений.

Или принимала. Жива ли она ещё?

Где ты, Шрикос?..

Расположившись в кресле, Моргул опёрся локтем о подлокотник и, опустив подбородок на основание ладони, устремил взгляд в окно. Здесь, в кабинете наместника, не было слышно звуков празднества.

На Матильду он даже не взглянул — как он может теперь смотреть на неё? — и так и не сказал ей ни слова.

Отредактировано Elsid Casilla (2026-09-13 15:08:21)

Некоторое время назад, покинув шумное торжество ради тишины детской, Роксана снова ощутила себя наполненной особым, трепетным теплом. Ее маленький сын, накормленный и убаюканный, сладко спал под надзором верных нянек, и теперь ничто не мешало будущей графине Нерет-Дуара вернуть свое внимание светскому миру.

А мир этот кипел: золоченые канделябры отбрасывали блики на драгоценности знати, ароматы дорогих духов сплетались в пьянящий букет, а в воздухе витало предвкушение главного события вечера.
Рокси вернулась как раз вовремя.

Густой звук рогов прорезал гул голосов, знаменуя начало торжественного выхода новобрачных — принца Леона и его избранницы — Инес.

Взглядом Рокси быстро отыскала в толпе знакомый, родной силуэт. Элио стоял неподалеку от центрального входа, и в его напряженной фигуре чувствовалась и неоспоримая выправка графа, и грация того, кто привык лавировать по качающейся под ногами палубе. Легкой походкой проскользнув к мужу, Роксана мягко коснулась его локтя. Встретившись с Ремо взглядом, она чуть заметно улыбнулась, давая понять, что с сыном всё в порядке, и устремила взор к возвышению.

Наместник Фонтейна уже держал слово. Его торжественная речь громко разносилась под сводами зала, но для Роксаны она служила лишь живописным фоном. В нужные моменты они с Элио, как и подобало идеальной супружеской паре, синхронно аплодировали, обменивались теплыми улыбками и направляли всё внимание на появившихся жениха и невесту, вызывавших искреннее восхищение всех гостей. Пара была действительно красивая и, кажется, союз был не только стратегическим, но и по любви.

Едва официальная часть завершилась, зал захлестнула волна поздравлений и светского щебета. Пока Элио вел утонченные беседы с влиятельными господами, Рокси оказалась в окружении местных дам. Внешне оставаясь приветливой красавицей с безупречными манерами, внутри она сохраняла холодную наблюдательность.

За считанные минуты общения о наряде невесты и стати принца Роксана успела внутренне разложить собеседниц по полочкам. Могущественная графиня с хищным взглядом сразу попала в категорию полезных источников сплетен. Молодая баронесса напротив годилась лишь для пустых разговоров о погоде, а вот одна пожилая дама из местной знати вызвала у Роксаны искреннее отторжение.

Эта матрона рассматривала её с такой цепкой въедливостью, словно пыталась разглядеть под дорогими южными шелками невидимые изъяны. Её вопросы о прошлой жизни Рокси и о том, как чародейка стала почти что хозяйкой Нерет-Дуара, звучали с едва прикрытым ядом. Однако, не найдя в спокойных ответах чужестранки ни единого повода для осуждения, дама осталась почему-то глубоко недовольна.

Грациозно извинившись, Рокси поспешила прочь от желчной собеседницы. Перехватив Элио между разговорами, она подошла к нему со спины, намереваясь тихо рассказать о ядовитой старухе. Но не успела она произнести и слова, как ее взгляд скользнул дальше — за плечо той самой дамы, в самый темный угол залы.

Там, опершись о колонну, стоял незнакомый ей мужчина. На нем не было чересчур пышных одежд, а выражение лица оставалось непроницаемым. В тот самый миг, когда Роксана заметила его, мужчина поднял взгляд и сделал Элио едва уловимый, но совершенно однозначный знак подойти. Элио это тоже заметил.

Рука Роксаны легла на расшитый рукав наряда мужа. Чуть подавшись к нему, она тихо, но отчетливо спросила:

— Элио... Тот человек у дальнего гобелена… Он тебе знаком?

Она замолчала на мгновение, всматриваясь в профиль супруга и пытаясь уловить его первую реакцию. Чутье подсказывало Рокси, что за этим знаком кроется нечто большее, чем простое светское раскланивание.

— Если нам предстоит узнать нечто интересное, ты ведь не будешь против, если я пройду с тобой? — в ее глазах вспыхнул живой интерес, но затем Рокси чуть склонила голову с легкой покорностью, — Впрочем, если это сугубо мужские дела, в которые мне пока не стоит соваться, то я пойму. Решай сам.

Роксана была почти уверена, что Ремо не станет отсылать ее: между ними давно установилось то тонкое доверие, в котором супруги делят не только богатство, но и любые секреты. Однако она давала ему право выбора.

Но в итоге, не произнося лишних слов, они синхронно повернулись и вместе направились сквозь толпу прямо к молчаливому незнакомцу, ожидающему их в тени колоннады.
[dice=1:20]

[indent] Карета медленно двигалась по улицам Гронда, порой сбавляя ход перед напиравшей на дорогу толпой. Горожане и приехавшие издалека гости теснились у домов, выглядывали из окон, забирались на ограды и плечи друг друга, лишь бы увидеть молодоженов. Под копыта летели цветы, над головами колыхались платки и ленты, а следом за экипажем от улицы к улице катилось многоголосое: «Леон!», «Принц Леон!», «Принцесса Инес!». А он улыбался и поднимал руку в ответ, не замечая, как сотни рук взмывали ему навстречу.

Странное, прежде незнакомое чувство охватывает его. Он взволнованно смотрит на молодую жену: глаза его блестят и пылают. Люди всегда любили Леона, а лепестки цветов уже кружились в воздухе во время возвращения из пустыни восемь лет назад, но никогда прежде ликование не смешивалось с подобным обожанием. Оно пугало, восторгало и отзывалось в груди маленькими щекочущими искрами.

[indent] Сама свадьба отпечаталась в памяти серым пятном — почти под стать платью невесты в тот день. Таким же серым и холодным, как стены Главного Храма Велира и столичного дворца. Скромная церемония с ограниченным числом гостей. Небольшое застолье и тревожная первая брачная ночь в спальне, давящей своей многовековой историей. Не лучшее начало брака - его перевернуло прибытие в солнечную провинцию, где те же цвета вновь обрели привычный свет.

[indent] - Здесь... Столько людей. — тихо, почти ошеломленно произносит он, когда карета выезжает на центральную площадь перед дворцом наместника.

Дальше им приходится идти под защитой закованных в латы воинов. Стража не позволяет народу ринуться в горячем порыве прикоснуться к молодоженам — или хотя бы к подолу платья Инес. Западный принц вернулся домой.

[indent] Стоит массивным дверям центрального входа распахнуться, как зал заполняется аплодисментами. Десятки гостей наместника приехали сегодня ради молодоженов или преследовали собственные цели. Леон не настолько разбирался в тонкостях политики, чтобы судить наверняка, а тем более выхватывать среди множества лиц особенно важные. Все эти люди были подданными Империи или ее союзниками — и это главное.

Навстречу им выходит Леонардо Фонтейн. Человек, которого он мог бы назвать отцом, если бы не знал своего настоящего. Добрый опекун и наставник, пользующийся безграничным доверием. Фонтейны дали ему кров, пищу, образование и дружную семью. Торвины — возможность менять мир, чувство ответственности перед другими и громкое имя. И пусть жене он не смог подарить ни одно из них, однажды даже имя его пустынных предков и фамилия матери зазвучат достаточно громко в стенах высоких домов.

[indent] - Спасибо, Ваше Сиятельство. Спасибо, граф. Спасибо. Спасибо вам всем, — он поочередно кивает подходящим гостям, принимая поздравления и пожелания. Где-то за двустворчатыми дверями второго этажа тем временем сливаются в хор голоса горожан, желающих вновь увидеть принца и принцессу, - Инес?..

Беззвучный вопрос зависает между ними, пока он не получает согласный кивок. Вместе они поднимаются по лестнице на внутренний балкон второго этажа, а оттуда - проходят к дверям, ведущим наружу. Стражники распахивают их одновременно. Белый солнечный свет на мгновение ослепляет глаза, а затем перед взором возникает площадь, до сих пор заполненная ожидающим народом. Молодожены делают шаг вперед — навстречу этому свету и обожанию. И яркое, острое чувство вновь охватывает Леона. Оно напоминает азарт битвы, воодушевление от победы, но не было ни тем, ни другим.

[indent] — Друзья мои... Как же хорошо вернуться в Гронд и вновь увидеть всех вас! — громко произносит с балкона, дождавшись короткого затишья внизу, - Еще ребенком я бегал по этим улицам, срывал яблоки с чужих деревьев и разбивал окна, пока господин Мейсли, торговец с рынка, не схватил меня за ухо и не притащил к страже дворца. Я помню, как моя кормилица Надия плакала в день, когда я уезжал служить на границу. Я знаю вас. Знаю этот город, эту провинцию, весь Запад. Простых солдат и тавернщиков, ремесленников и дворянские семьи. Отважных людей Империи. — он обводит взглядом толпу и ненадолго умолкает, чтобы просто перевести дыхание и не выпрыгнуть от переполнявшего его волнения из собственных сапогов.

Лишь рука Инес, крепко сжавшая предплечье, не позволяла голосу задрожать, а самому Леону — потерять твердую почву под ногами.

[indent] - Несколько дней назад я взял эту женщину в жены. Вдову моего брата. Моего принца. Дорогого и любимого всеми Филиппа, — тяжелый ком застревает в горле, и проглотить его удается не сразу, - Я женился на ней, потому что поклялся брату защитить его семью. И пусть я подвел его... — теперь становится очевидно, насколько искренне ему больно и тяжело говорить о смерти, - Я не подведу ее. И вас. Я клянусь вам, что сберегу наследие моего отца и брата. Я хочу усыновить Эдмунда, сына Филиппа Торвина. Сделать его своим наследником. Вернуть ребенка матери и стать ему опорой, какой когда-то стал для меня Леонардо Фонтейн. Пусть Соларум услышит это. Пусть меня услышит весь Запад.

[dice=1:20]

Тяжелый вздох срывается с губ, а сам мужчина чуть поправляет ворот своего камзола, прикрывая глаза. Лауриану все еще было непривычно быть дома, видеть лица людей, рядом с которыми вырос, слышать их голос и чувствовать прикосновения. Он все еще порой ловил себя на мысли, что все это - лишь мираж, лишь его сны, которые помогают не сойти ему с ума. Ему казалось, что он все еще там - в запретной библиотеке Ордена Молчания, и он никогда не покидал ее стены, после того как оказался там заперт. Но если это было и так, то Лауриан Фонтейн был рад этому сну. Ведь это день не просто праздник, не просто торжество, а день, когда его лучший друг, его названный брат женился, когда его имя чествуют, а люди, собравшиеся внизу, в большинстве своем пришли именно для того чтобы порадоваться за Леона и Инес Харрис. Огорчало его лишь то, что собственный возлюбленный не был рядом. Анвару было необходимо решить дела в пустыне, отчего сегодня Риану придется не только стараться держать улыбку и вспоминать, какого это общаться с людьми, что были напрочь оторваны от реальной опасности, что поджидала их на границе, но и вежливо уходить от излишнего внимания.

Вот только стоило ему об этом подумать, как он слышит голос отца, его тост и собственное имя. Снова едва слышно выдохнув, Риан все же выходит к гостям и спускается вниз, в главный зал. Он старается не заострять внимание на том, как на него смотрят, как аплодируют, как девушки прикусывают губу, словно примеряя его собственную фамилию. Ему кажется, это все неправильным, как и слова отца о том, что пустыня не ломает людей. Она ломала, безжалостно и беспощадно, и сам Риан видел это собственными глазами. Но сегодня речь должна идти не об этом, а потому мужчина прячет все свои мысли как можно дальше. чтобы радоваться дню, который он мог разделить с семьей. Он берет бокал, приветливо улыбается окружающим и ищет глазами в толпе Инес и Леона, в желании подойти и поздравить лично, но стоит ему только наткнуться на них и сделать шаг в их сторону, как путь преграждают любопытные гости, желающие узнать о его подвигах в пустыне. Лауриан даже почти не слушает их вопросов, но продолжает вежливо улыбаться, на что-то давать ответ, на что-то таинственно улыбаться и стараться перевести тему. Признаться честно, разговоры с Саидом и постоянными молчунами в ордене, казались ему сейчас куда более приятной компанией, и он и представить не мог. насколько отвык от столь светского общества.

- Господин Фонтей, а это... - одна из любопытных дам слегка щурит свой взгляд, пытаясь разглядеть татуировку, что выглядывает из ворота его одежды.

Лауриан даже не сразу понимает о чем речь, отвлекаясь от диалога, на секунду и замечая, как его отец покидает зал. Он едва щурит взгляд, обдумывая, что возможно, было бы ему лучше тоже слегка скрыться с общего внимания и перевести дух, а после возвращается взглядом к девушке, что уже было хотела коснуться его пальцами, чтобы привлечь внимание.

- Это подарок от друзей, - не прямо отвечает центурион, припоминая как Саид уходил от ответов. Он вежливо улыбается, чуть посматривая в сторону, куда ушел отец. - Прошу меня простить.

Ему бы придумать отговорку, но вместо этого Лауриан только чуть наклоняет голову и старательно отходит в сторону, стараясь скрыться от любопытной толпы и покинуть зал, последовав за отцом.

[dice=1:20]

Весь мир — одна запутанная паутина. Тронешь одну нить, и сотня других отзовётся трепетом в самых неожиданных закоулках. Тончайшие волокна не видишь глазом, но они склеивают пальцы, мельтешат перед лицом, как ни старайся их поймать и отвести от носа. Недаром Хэйза прозвали Пауком. Его слова что паутина — оплетают незаметно, но так плотно, не вздохнёшь. Элио достаточно повидал на свете разных тварей, — морских и сухопутных, водоплавающих и ползучих, — чтобы помнить: пауки могут не только удушить и утянуть беспомощную жертву в своё логово. Они ещё и жалятся, могут напасть внезапно и впрыснуть свой смертельный яд, как только подставишь уязвимое место.

Благо, Роксана не была для Элио всего лишь «уязвимым местом».

Он невольно восхищался тем, как уверенно она держится; как чужеземные порядки и попытки кумушек как-нибудь её поддеть не достигают цели. Похоже, светские собрания везде одни и те же: в лицо улыбки, а за спиной язвительные шепотки и чьи-то сомнительные планы с твоим участием, в которые тебя не посвящают. В Светолесье Роксана не стеснялась брать Элио с собой на важные приёмы, и такое бесстыдное присутствие иностранца-фаворита бередило умы чопорной публики. Там он следовал за ней безмолвной тенью — не позволяя себе ничего лишнего, но с блуждающей усмешкой на губах, которая порой бывала красноречивее всяких слов. Ощущать себя экзотикой ему, яркому южанину, не привыкать. Это приятнее, чем вступать в формальные беседы на правах почти-графа… А теперь его жёнушке удавалось так красиво играть обе эти роли сразу, что Элио невольно любовался ею. Вместо уязвимости Рокси стала его точкой опоры. Его вдохновением и смелостью шагать дальше в неизведанное.

Он дал себе слово, что ещё научится у неё этому безмятежному достоинству.

— Надеюсь, вы здоровы и процветаете, — Элио ответил учтивой улыбкой на философское приветствие Хэйза. — А между тем, вам когда-то встречалась красавица, равная моей жене? Наша свадьба сильно расстроила женихов, которым она не досталась. Их в Светолесье набралось немало, но никого вроде меня, по счастью, не нашлось, — улыбаясь одними губами, Элио пристально проследил за слишком долгим поцелуем, который Хэйз запечатлел на ладони Роксаны. И добавил негромко, словно бы себе под нос. — Удачно, что нам нет дела до чужих печалей.

То же и с «трудностями», что упомянул Хэйз, — ради своего союза они уже проделали такой путь (буквально и фигурально!), что любые новые испытания лишь разжигают азарт и вкус к риску. Своим сдержанным ответом Роксана это только подтвердила.

— Истинно так, моё сокровище, — Элио перехватил изящный пас от Рокси и отвёл непокорный серебристый локон с её груди за спину, — жест заботливый и покровительственный одновременно. — Даже старая дружба таит порой сюрпризы, — а его граф-отец уже очень даже старый человек. Это правда: если бы не он, Элио никогда бы не отправился в Светолесье. Причиной всему отцовское поручение и прелестное желание избавиться от наглого бастарда.

Элио прищурился на Хэйза, прикидывая, стоит ли зайти на шаг дальше пустословной болтовни. Паук прожорлив и любит намёки, брошенные невзначай, — так почему бы не угостить его одним в ответ? И будущий граф в долгу не остался.

— На обратном пути нам не миновать Нерет-Дуара, и ваше любезное приглашение очень кстати. Что до поздравлений графу, я их передам. Но, прошу, не думайте, будто я лишь досадная помеха между вами, — Элио приподнял кубок с последним глотком медовухи, словно тост произносил, и взглянул на Хэйза с затаённым озорством в чёрных глазах. — Я не хуже отца умею дружить.

[dice=1:20]

Подпись автора

и венки им сплетали русалки
из фиалок и лилий морских

и, смеясь, надевали фиалки на склонённые головы их

Матильда не любила платья. Все эти складки, тяжелые ткани, корсеты, - она чувствовала себя неуютно. На бедре не висели привычные ножны с кинжалами, а за плечами не болталась сумка с зельями и прочей полезной магической мелочью. В тоже время за спиной не высились песчаные дюны, а драскайское солнце, пусть и жаркое даже в декабре, не палило безжалостно кожу, как башнаримское. Пусть последние месяцы прошли достаточно тихо, заполненные обычной рутиной наследницы оружейной фамилии, Тильду не покидало какое-то гнетущее чувство. Бессмертный король все еще жив, армия мертвых все еще угрожает границам империи, и виной этому - она. Пока Матильда не упокоит его, она не сможет чувствовать себя спокойно. Привычно спокойно.

Она оглаживает скажки платья который раз, когда в кабинете появляется Леонардо Фонтейн. Наместник провинции, которого она знала если не с детства, то с юношества точно. Спэрроу не последняя фамилия в Драская. Она привстала в знак приветствия и почтения, как и полагается вассалу перед сюзереном, как и полагается младшему поколению перед лицом старшего, в тоже время подмечая контраст в настроении. Там, среди гуляний и ликования толпы Леонардо Фонтейн произносил речь, подобающую наместнику. Здесь, в тестном кругу лиц, он говорил уже с совершено другим настроем. Без витиеватых фраз и лишних прелюдий. От его слов, пальцы Тильды сильнее сжали подлокотник кресла, будто это железо, а не дерево, оно смялось бы подобно ткани ее красивого платья. 

- Лорд Фонтейн, - Матильда обращается первой к наместнику. Прямая осанка выдавала напряжение. Не страх за судьбу Леона, а решимость. Она уже пережила потерю отряда в Оазисе, потерю Риана в библиотеке Хаа'Зерим, переживать потерю еще одного друга Тильда не намеревалась. - вы знаете, что я знакома с Леоном и Лаурианом не один год. Знаете о нашей дружбе. Знайте же и то, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы не допустить гибели никого из них. Я отдам за них жизнь. И это не громкие слова вассала перед лицом своего сюзерена. Это слова человека, для которого дружба не пустой звук и стоит дороже титулов, земель, золота и прочих благ. - так звучали слова женщины, с виду хрупкой, что часто не воспринимали часто всерьез, но достаточно упертой, чтобы доказывать свою правоту и рвения делом. 

[dice=1:20]

переброс

Отредактировано Matilda Sparrow (2026-10-03 18:09:36)

Пальцы Инес медленно разжались, нехотя сползли с предплечья Леона. Лишь сейчас она осознала с какой отчаянной силой цеплялась за него всё это время на балконе. Будь ткань его камзола тоньше, ногти наверняка оставили бы на коже глубокие полумесяцы, но муж, казалось, вовсе не замечал ни физической боли, ни её секундной слабости.

Музыканты на галерее обменялись едва уловимыми взглядами, и высокий, кристально чистый голос шалмея мягко вывел первые ноты. Виэлы покорно подхватили тягучую мелодию, а маленький барабан начал отбивать мерный, бьющийся в унисон с сердцем ритм. Первый танец молодоженов. Танец людей, чья наивная юность уже давно осталась по ту сторону горя и потерь. Вложив ладонь в горячую руку Леона и позволив увлечь себя в самый центр залы, Инес с тоской осознала и почувствовала, как вместе с этим шагом отмахивается от назойливых призраков прошлого…

— Не оставляй меня одну, пожалуйста. Никогда, — судорожно, на одном дыхании выдохнула она ему прямо в ухо и едва заметным движением прижалась к его плечу, оставляя на плотной ткани единственную соленую каплю.

Медленный шаг вперед. Второй. Легкое, почти невесомое скольжение. Глубокий поклон. Их поворот вышел настолько плавным, что казалось, будто не они ступают по каменным плитам, а сама музыка несет их над залом.

Полированный камень пола, подобно темному зеркалу, отражал трепещущий свет сотен свечей. Тяжелый подол платья глухо шуршал, описывая идеальные дуги. А за пределами их неторопливого круга продолжала кипеть светская жизнь: придворные переговаривались вполголоса, прятали за учтивыми улыбками острые взгляды и жадно впитывали каждое движение немолодой четы.

Кружиться в танце означало видеть мир лишь урывками, сквозь пеструю карусель чужого шелка и бархата. Однако пристальный, тяжелый взгляд дяди не укрылся от Инес. Рокэ казался чем-то глубоко омраченным, но очередная смена позиции и знакомый силуэт скрылся за задрапированной цветами колонной.
Но именно там, в густой тени цветочных гирлянд, застыла иная фигура. Гален Хейз. От одного мимолетного вида вальгравийского Паука по позвоночнику Инес скользнул ледяной, парализующий холодок. Чуть дальше мелькнули строгие мундиры Восточного легиона и профиль Алвиана, а ближе к выходу, загнанный в угол щебечущей стайкой грондских леди, стоически держал оборону Лауриан Фонтейн вместе с сестрой Аделаидой.

Инес инстинктивно обвела зал цепким взглядом, выискивая Леонардо Фонтейна. Знает ли наместник, какой опасный гость наблюдает за ними из тени? Но старшего Фонтейна нигде не было и его отсутствие не просто раздосадовало — оно царапнуло сердце дурным предчувствием. Совсем скоро, в считанные дни, эхо клятвы Леона докатится до столицы. Разобьется о своды и достигнет ушей Хельги и Совета, превращаясь в приговор и неминуемый конфликт. А здесь, в самом сердце Запада, вальгравийский хищник уже неспешно плетет свою незримую паутину.

Мелодия виэл пошла на убыль, готовясь раствориться в последнем, протяжном аккорде. Но вместо того, чтобы плавно увеличить дистанцию для финального поклона, Леон вдруг властно привлек растерянную Инес к себе. Его рука, до этого почтительно удерживающая её кисть, скользнула на спину, уверенно и крепко прижимая к своей груди.

Зал на краткий миг задохнулся от неожиданности, замер, а затем взорвался оглушительными, гулкими овациями — зачинщиками этого рева ожидаемо стали военные, салютуя дерзкому порыву принца.

Горький стыд шевельнулся в груди Инес от того, что она не могла всецело отдаться моменту и просто позволить себе быть любимой, продолжая сжиматься от привычной тревоги. Решительно отмахнувшись от сковывающего этикета и сотен чужих глаз, она заставила свой страх замолчать и подалась навстречу, отвечая на поцелуй мужа. Ощутив, как внизу живота разгорается огонёк желания… Инес отстранилась, не разрывая, впрочем, зрительного контакта с мужем. Ее  ладонь скользнула вдоль его рукава, перехватила руку и Инес, прячая за нежной улыбкой ледяную спешку, увела Леона к Лауриану, намереваясь сообщить о нежданном госте.

Подпись автора