Мы ищем, я и ты, к богам путей открытых,
Но я подобье их, Ронсар, ты фаворит их!
Ведь лира власть тебе над душами дала,
А мне - увы и ах! - подвластны лишь тела!
Власть эта такова, что в древности едва ли
Тираны лютые подобной обладали... ©

[indent] С самой гибели Вольфганга и его сыновей, Генрих еще ни разу не имел возможности свободно поговорить с матерью. Однако же свидания с матерью являлись для него не простым выполнением придворного этикета, не пустой обязанностью и церемонией, но приятным долгом признательного сына, который был уверен, если не в безграничной и слепой материнской любви по отношению к нему, то в материнской нежности. Хельга была человеком непростым, многогранным, и завоевать ее расположение даже ее детям было порой сложно. В детстве Хэлу казалось, что он справлялся. С годами пришло понимание: не всегда.
- Как думаешь, мой славный Гийом, меня зовет к себе мать или приказывает явиться регент? - с улыбкой на губах спросил принц, когда они уже поднимались по ступеням парадного крыльца.
- А есть разница? - ответил вопросом на вопрос без улыбки граф Дорсет. - В любом из случаев вы равно можете оказаться в темнице.
- Ты порой такой зануда! - фыркнул Хэл беззлобно. В этом мире могло сыскаться не так много людей, что позволяли бы себе с принцем подобные вольности. Гийом заслужил это право, разделив с Генрихом соседние камеры и ТОТ день. - Ладно, жди меня здесь...

- Матушка! - Хэл склонился в учтивом поклоне, на ходу (Императрица-мать не прервала ради этого прогулки) принимая материнскую руку для поцелуя. От ее рук пахло травами. Принц позволил их аромату заполнить легкие, вдохнув чуть глубже. Запах детства.
- Прошу, простите меня, матушка, - на губах Генриха играла легкая улыбка, ровно такая, чтобы Хельга без слов поняла: ее сын рад быть рядом. - Дела провинции не отпускали меня в столицу раньше. Закрытие границ Княжеством вызвало волнения среди населения. Сольнмарк ближе всех... во многом ближе. Мое отсутствие породило бы лишние слухи и беспокойство. Но теперь я здесь, и вы можете располагать мной.
Предложив матери руку, дабы она могла на нее опереться, Хэл внимательно выслушал замечание матери о том, что в столице нынче неспокойно. Новостью для него это не было. Уезжая в июне назад в провинцию, принц не рассчитывал вернуться в мирный, спокойный город, каким он был при брате, но, приехав на день раньше, чем его ждала Хельга, он успел ощутить: в Соларуме что-то изменилось. Словно чья-то темная тень накрыла собою город. Город, что все еще скорбел.
- Почту за честь, матушка.
Они шли не спеша вдоль галерей и парадных залов. Придворные и слуги, что встречались им на пути, склонялись в поклонах, как того требовал этикет. Генрих кивал в ответ на приветствия, но делал это скорее машинально, что не мешало ему отмечать детали и лица. Привычка, выработанная им за годы жизни во дворце.

Отредактировано Heinrich Thorvin (2026-03-12 08:07:50)

Подпись автора

ава мастер Кот

Она принимает его помощь. Рука матери - невесома, но рука регента, коим являлась Хельга, все еще способна сдаться в стальную хватку. Сколько Генрих себя помнил, она всегда была такой: сильной, решительной и идущей вперед. Годы нещадно изрезали ее лицо морщинами, убивая в ней ту прекрасную женщину, на которую ее маленький сын неизменно смотрел с восхищением. Но годы не сумели ее сломать.
- В Морванте есть поговорка, матушка: “Ветер - это жизнь, душа - парус”. В моей провинции достаточно ветров, дабы я не утратил навык, коему вы меня научили.
Хэл произносит это с той почтительной интонацией, с которой должно обращаться сыну к матери, которая сделала все для того, чтобы ее дети не стали жертвами придворных интриг и собственных слабостей. С Генрихом, сказать по чести, не все вышло гладко, но это тоже урок, и принц его усвоил.
В покоях матери пахло так, как должно было бы пахнуть в библиотеке или в лавке аптекаря: травы, пергамент, воск. Именно так пахнет старость? Как любой сын, любящий свою мать, Хэл неосознанно гнал от себя подобные мысли. Он мог злиться на нее, не соглашаться с ней, даже спорить, но он ее любил и был готов поддержать и защитить, если потребуется.
Однако, как и к прочим членам семьи, любовь эта не была слепой. Генрих принимал своих родных со всеми их недостатками и достоинствами. Он понимал, что с Хельгой следует быть аккуратным, ведь та грань, что отделяет мать от императрицы-регента, невероятно тонка. Поэтому, садясь в кресло напротив, принц тщательно обдумывает свой ответ.
- Вы изволите говорить о волнениях в Башнариме и Калимаре? Ожившие легенды, что по чьей-то неосмотрительности стали явью. Армии мертвецов, бессмертный король. Или о взрыве в Неред-Дуар, что уничтожил порт и часть нашего флота, едва не утопив весь город?
Внешне Генрих был расслаблен, но внимательно следил за реакцией императрицы-матери. Все еще не зная, зачем она его позвала, однако уверенный - не для светской беседы.
- Я об этом слышал, матушка. Дурные вести, как правило, имеют быстрые крылья. Но меня сильнее тревожит иной враг. Тот, что грозит пошатнуть один из столпов, на котором зиждется наша Империя. Я говорю о вере. Наши подданные отворачиваются от Велира и от церкви.
Генрих делает паузу, бросая взгляд на тлеющие угли в камине. Он успел заметить мимолетное одобрение в глазах матери, или ему это лишь показалось? В этом ли причина, что она позвала его?
- Вы уже слышали о пророке, что проповедует среди наших подданных, вещая о новом боге из Башнарима. Говорят, он нашел просветление в пустыне, куда ушел после услышанного во сне призыва. В ту самую ночь, когда небо со стороны Башнарима озарила вспышка света. Тогда многие видели похожие сны... - Хэл чуть заметно повел плечом, вспоминая тот ужас, что охватил его той ночью. - Мне тоже тогда снилась пустыня. Кошмар о том, как меня поглощает песок, из-под которого взирала сама Тьма. Должно быть, тому пророку и тем, кто внимает его проповедям, снилось нечто более прекрасное, потому что вашему сыну по пробуждении менее всего хотелось оказаться средь песков.

Подпись автора

ава мастер Кот

Хельга выслушала его без каких-либо эмоций. Генрих не сомневался, что мать знает куда больше, чем он ей рассказал по каждой из обозначенных трагедий, обрушившихся на Империю. Она всегда знала больше, слыша и видя то, что остальные попросту не замечали или, в силу недальновидности, считали несущественным. Даже в его детстве она знала о его проделках еще до того, как гувернеры или слуги успевали нажаловаться. И сын старался брать с нее пример: видеть, слышать, запоминать и знать чуть больше. Это умение служило ему надежным подспорьем в бытность его становления на посту наместника, оно оберегало его при дворе и служило козырем на заседаниях Регентского Совета.
И в этом разговоре оно ему тоже помогало. Во всяком случае, от наблюдательности принца не укрылась нервозность и раздражительность, что засквозили в поведении матери, когда он завел речь об угрозе церкви. Оно и понятно: Император - наместник Велира на земле, и любое сомнение в его церкви - сомнение в божественности власти, что правит Арионом. Случись такое при Вольфганге, эту болтовню не сочли бы серьезной угрозой. Но на троне трехлетний ребенок, драконы пали, а церковь обезглавлена. Лучшего, да и худшего “это с чьей стороны смотреть” времени для зарождения новой веры не найти.
- Уже не обычный, матушка, - тихо отзывается Генрих, уголок губ его дернулся только в намеке на улыбку, то ли на несогласие в ответ на пренебрежение в словах Хельги. Второе, пожалуй, было ближе к истине, но мнением своим принц решил поделиться чуть позже, выслушав мать до конца.
Императрица замолкает, в нетерпении стискивая подлокотник кресла. Этот жест Генриху был хорошо знаком, как и то, что могло бы за ним последовать. Его мать не любит ждать. Не любит, но умеет. Какого труда стоило Хельге при ее складе характера воспитать в себе это умение, сыну оставалось лишь догадываться, но испытывать терпение женщины, что некогда подарила ему жизнь, а теперь имела над ней полную власть, дарованную ей титулом регента, он не собирался.
- Любая ересь, что смеет оспаривать верховенство церкви и власть Велира - забота Трибунала, - начал Хэл, внимательно следя за реакцией Хельги на его слова. - Но она так же покушается на власть Императора, которую, на данный момент, должен защитить Регентский Совет. Мы не можем вмешаться официально, так как это заденет Церковь. Не можем проигнорировать - иначе Церковь, спустив своих псов с цепи, наломает дров. Как только запылают первые костры, мы получим не кучку болтунов, но мучеников. А вам ли не знать, матушка, сколь сердоболен простой люд. Им станут сочувствовать, их станут слушать. И чем жестче будет действовать Трибунал, тем сильнее будет сочувствие к еретикам.
Генрих поднялся на ноги. Сделав несколько шагов по покоям матери, он остановился напротив камина, глядя на тлеющие в нем угли. Они были очень похожи на эту новую веру. Едва зародившаяся, она тлела и могла как разгореться, так и угаснуть. Но костры Трибунала разожгут пожары. Народ Ариона и без того в волнении, растерян и напуган теми слухами, что летят с запада. Сомнения в том, что Император и Церковь сумеют их защитить, сподвигнут многих искать защиты у нового бога, и если церковь будет нападать на них - они будут защищаться и защищать того, кто, как они верят, может защитить их. Своего рода духовный договор, печатью на который ляжет кровь погибших за новую веру. И кровь эта - кровь простых людей: кузнецов, пастухов, торговцев.
- Павлина от курицы отличают перья, а соловья - язык. Вы хотите тишины, матушка?  - спросил Генрих, вновь взглянув на Хельгу. - Тогда позвольте мне вырвать соловью язык. Пусть Трибунал получит свою кровь, но на костры должны взойти не пророки и проповедники, а преступники и еретики. Их казни должны встречать с ликованием, а не сочувствием. Только тогда мы и Церковь устоим.

Подпись автора

ава мастер Кот

И вновь Хельга не проявляет никаких эмоций и не перебивает сына, пока он рассуждает о деле, которое, Генрих это понимал, Императрица-регент намерена была поручить ему. Поток его мыслей она одобряет. Он понимает это лишь по ее молчанию и убеждается в своем выводе, когда она говорит, первым делом озвучивая мысль принца о кострах Трибунала. Этих псов Велира нельзя спускать с цепи, дабы они не стали той искрой, что разожжёт пожар внутри Ариона. Империя и без того сейчас походит на больного в лихорадке. Появление культа - еще один симптом. Станет ли он фатальным? Или, наоборот, сей жар послужит исцелению? Во многом, волею Хельги, это теперь зависело и от Генриха.
Он с почтением ловит каждое слово матери. Кивает, когда чувствует, что она этого ждет. И запоминает. “Навсегда запомни, брат. Навсегда запомни”, - звучат где-то в душе слова Вольфганга. Те самые, что он произнес, даровав Хэлу свою веру и право на жизнь. Одному Велиру известно, что заставило брата тогда передумать. Была ли это Хельга? Или то было лишь его решение? Они никогда об этом не говорили. Генрих не спрашивал. Вольфганг не счел нужным объяснить. Два брата просто заключили договор на доверии без лишних слов и обещаний. Кто знает, возможно, именно для того, чтобы Хэл, оставшись один, принял на себя защиту семьи?
- Я помню, - тихо, в тон Хельги, отзывается он, подходя к креслу, на котором она сидит. Встав на одно колено, он с почтением сына склоняет голову, отчего рыжеватые кудри, кудри Торвинов, на мгновение вспыхивают медью в свете огня в камине. - Я обещаю, матушка, что сделаю все, дабы защитить семью. Благословите.
Оставив поцелуй на материнской руке, Генрих покинул личные покои Императрицы-матери. Граф Дорсет уже ждал его у двери. Едва принц появился на пороге, он встрепенулся, как верная гончая, увидевшая хозяина.
- Ваше Высочество?
- Отправляйся в город, Гийом, - приказал Торвин, игнорируя горящий жаждой любопытства взгляд друга. - Найди Арно Венеля, - в руки Руара лег увесистый кошель. - Передай ему это и привет от сына. Скажешь, что мне нужны его крысята. Я хочу знать все, что происходит в Соларуме, включая дворец. В особенности о новом боге, его проповедниках и последователях.
Кивнув, граф Дорсет уже был готов броситься исполнять поручение, но Генрих удержал его.
- Погоди. Старик Венель не любит спешки, - губ Хэла коснулась едва заметная улыбка. Их с Арно связывало нечто, что можно было бы назвать дружбой, не разделяй их социальная пропасть. Принц крови и мэтр Высокого Правосудия, а попросту палач. Когда-то именно Арно должен был снести ему голову. Много воды утекло с тех пор. И сам Арно уже лет пять как в отставке, передав свой меч старшему сыну. - Прежде чем идти к нему, загляни в “Напыщенного кролика”. Попросишь у хозяйки кувшин ее лучшего эля. Так твой разговор со стариком пойдет бодрее. Когда исполнишь, тут же возвращайся. Нам предстоит поездка в Крессфелд.
- Все исполню, мой принц.

Дав распоряжение Гийому, сам Генрих тоже не намеревался отсиживаться во дворце. Его путь лег в одну из обителей Соларума.
Здесь всегда пахло розами и свиным жиром. Тошнотворный запах, но прихожане, казалось, его не замечали, погруженные в свои молитвы или завороженные речами местного священника. Хэлу как-то раз довелось присутствовать на одной из проповедей. Не от большого религиозного рвения, разумеется. А просто потому, что стащить святого отца с его кафедры на глазах у доброго десятка прихожан было бы даже для принца слишком. Пришлось терпеть и ждать. К концу проповеди Генрих был готов признать, что отец Доминик - блестящий оратор, и радоваться, что свои речи он обращает к прихожанам в этой церквушке, а не в соборах и на площадях.
Теперь же в церкви почти безлюдно. Немногочисленные прихожане, точно тени себя самих перемещаются по небольшому, светлому залу, ища то ли покоя, то ли Велира. Шаги Генриха звенят по церковным плитам, отражаясь от стен, пока он идет к алтарю, где сотнями огоньков поблескивают свечи, отражаясь в темном золоте солнечного диска, перед которым на коленях стоял священник.
- Благословите меня, отец, - произнес принц, остановившись в паре шагов за спиной служителя церкви. Тот никак не отреагировал. И вновь Хэлу приходится ждать, пока Доминик завершит свой разговор с Велиром.
- Благословите, отец, - повторяет он, когда спина клирика разогнулась, давая понять, что он закончил молитву, - Ибо я по вашу душу, Доминик.

Подпись автора

ава мастер Кот